Не знаю, будет ли преувеличением назвать разделённый горами Таджикистан страной с красивейшей в мире главной дорогой. Главная — та, что соединяет две столицы, то есть в данном случае Душанбе и Худжанд. Я проезжал её в два приёма с разницей в полтора месяца, но упустил фактически лишь несколько километров: в октябре через Шахристанский перевал я ездил из Худжанда в древний Пенджикент, окрестности которого показывал в прошлой части, а в августе поднимался из Душанбе через Анзобский перевал к таинственной Ягнобской долине, красивейшему озеру Искандеркуль да колоритному городку Айни — «столице» этих гор. И надо заметить, южный участок на сросшихся Гиссарском и Зерафшанском хребтах существенно красивее и я бы даже сказал экзотичнее северного — со скалами фантастических цветов и форм, рудниками над пропастью, горскими кишлаками, где дольше всех держались басмачи, и самым настоящим подземным пожаром. Горный мирок, но на Памир при том совсем не похожий.
Рано утром мы с Виталием (Оля из моего рассказа пропадает до самой Ферганской долины) приехали на варзобский пятак Душанбе. Утром народ едет в город, а не из города, на пятаке к тому времени уже скопилось полсотни водил и считанные единицы пассажиров. Увидев двух белых мистеров, водилы обступили нас толпой, а узнав, что мы хотим на Ягноб — оказалось, что добрая половина из них ягнобцы. Найдя того ягнобца, который смог хотя бы назвать, из какого он конкретно кишлака, мы спрятались от толпы в его джип и приступили к переговорам. Выходило дорого, но заманчиво: за 100 долларов он довезёт нас до начала Ягнобской долины, и там передаст своему родичу из Маргеба, с которым мы поедем до ягнобских кишлаков и если понадобится, сможем задержаться там до утра. Может быть, ту же схему можно было бы провернуть дешевле в кишлаках на трассе типа Такфона или Сарводы, но я как всегда предпочёл больше заплатить чтобы меньше возиться. И вот уже на мощном быстром джипе мы ехали вверх по долине Варзоба, представляющей собой «домашний курорт» Душанбе:
Гиссаро-Алай похож на гнутый тризубец, где в роли древка — Алайский хребет, от которого на запад между «Сыром и Аму» расходятся Туркестанский, Зерафшанский и Гиссарский хребты, но первый ответвляется практически сразу, в то время как другие два в Таджикистане кажутся единым целым, и лишь в Узбекистане расходятся по разные стороны Кашкадарьи — Зерафшанский хребет тянется на запад к Карши, а Гиссарский сворачивает на юг, достигая Туркмении. Но именно Гиссар, из этих трёх хребтов самый низкий (до 4643м) — пожалуй, красивейшие горы Средней Азии, и чуть больше года назад я уже показывал фантастические Лянгар и Байсун в его узбекской части. Фантастические виды начинаются уже в двух-трёх десятках километров от Душанбе, стоит только закончиться базам отдыха:
Вот и первый тоннель Дусти («Дружба») длиной 1047м, открытый в 2011 году:
Но ещё до него (конкретно эти — уже после) начинаются мощные галереи от лавин и обвалов, порой расположенные очередями, так что из одной видна следующая, а сквозь неё зачастую и третья:
Крутого поворота же здесь раньше не было — меж теми осыпями дорога уходила на серпантиы Анзобского перевала (3372м) вокруг скалистой 4-километровой горы:
Новая дорога за поворотом вьётся над долиной речки Майхура, одного из истоков Варзоба. От Душанбе мы ехали чуть больше часа, но здесь уже иначе всё — холодный и чистый воздух, постапокалиптическое солнце да высота, ощутимая в разнице давления:
В перспективе ущелья — гора Сиех (4100м), которую я по ошибке принял за Чимтаргу (5489м), высшую точку Фанских гор.
На крутом повороте, внезапно, одинокое здание — общага дорожников, а прежде строителей этой дороги. Взгляд назад, Душанбе отсюда не виден — скалистые пики кругом:
Горы живут своей жизнью:
А потом из-за поворота возникает тоннель Истиклол («Независимость»), и на его облезлом портале — не иероглифы, а персидская вязь. Водитель остановился на перекур, проверил, всё ли в порядке с машиной, отдышался и лишь затем повёл джип в темноту. Если все прочие тоннели, что я показывал на таджикистанских перевалах, строил Китай, то Истиклол в 2003-06 годах таджикам помогал прокладывать братский Иран. Не думаю, что персы не умеют строить тоннелей, скорее просто местным коррупционерам с ними было легче договориться, но как бы то ни было, тоннель вышел мрачным — в нём темно и сыро, не горят лампы и не работают вытяжки, а до реконструкции в 2015 году ещё и воды было чуть ли не на полметра, и заглохнув в таком тоннеле, водитель серьёзно рискует угореть — длина Истиклола 5040метров, и до открытия Шахристанского тоннеля он был длиннейшим автородорожным тоннелем постсоветских стран. Говорят, иранцы не бурили гору, а взрывали, создав множество микротрещин, но в целом получилась весьма мрачная аллегория: «Независимость» как рождённый взрывами затхлый тоннель, в котором можно сгинуть. Так что осмотр машины да перекур тут и правда не лишний:
По тёмному тоннелю, освещённому лишь фарами других машин, мы петляли минут пять. Та сторона Гиссарского хребта с первого взгляда выглядит уютнее, зеленее и мягче, может быть потому, что горы прикрывают её от знойных афганских ветров:
Но внешность обманчива — на самом деле здесь суровый промышленный район:
Такого мне видеть ещё не доводилось — угольные шахты и разрезы на трёхкилометровой высоте! Как я понимаю, разрабатывать их здесь начали не от хорошей жизни уже в постсоветское время, чтобы не зависеть от поставок угля через враждебный Узбекистан. Чёрные терриконы, облака карьерной пыли, и буквально сваливающиеся на трассу из каких-то боковых серпантинов самосвалы — неотъемлемая часть придорожного пейзажа на северной стороне Гиссарского хребта.
Мировой же масштаб имеют здешние месторождения ртути и сурьмы: по запасам последней Таджикистан занимает 4-е место в мире (после Китая, России и Боливии), а по добыче — 5-е (после Китая, России, Мьяны и Канады). По ртути точных данных не нашёл, но вроде бы тоже где-то в десятке (тем более производит её не так уж много стран мира, а одно из крупнейших месторождений — на Алайском хребте в Киргизии).
На поверхность кое-где выходят даже рудничные узкоколейки, вагонетки которых тягает не локомотив, а лебёдка:
На спуске с перевала вкопанный ржавеющий автобус, судя по вырезанной двери когда-то бывший КПП. Смысл в нём, наверное, был: хотя мы уже в Согдийской области, в гражданскую войну бывшей тылом «юрчиков», у здешних горцев было другое мнение, и та же Матча оставалась неспокойной до конца 2000-х годов.
От автобуса прекрасно видно грозного вида ущелье, как Невский на Адмиралтейство замкнутое на далёкую гору, острую как клык. Это и есть долина Ягноба, по совместительству старая дорога на Анзобский перевал, и в следующей части нам по ней ещё ехать. Справа Гиссарский хребет, слева уже Зерафшанский:
А левее за ступенями серпантина виден сам зеленоватый порожистый Ягноб, и зелёный кишлак со звучным названием Такфон на склоне Зерафшанского хребта:
На спуске — обогатительная фабрика «Зерафшан», к которой выводит узкоколейка из рудника:
Снизу, с ягнобского берега, лучше видны мрачные корпуса, на склоне стоящие лесенкой:
Но с их прикрывает великолепное советское панно:
Но обживали эти горы отнюдь не советские рудокопы: где-то здесь Александр Македонский хитростью взял неприступную Согдийскую скалу, на вершине которой укрылись тысячи повстанцев по главе с Ариомазом и бактрийцем Оксиартом. Там были запасы еды и вода, а отвесные стены повзоляли защититься от войска любого размера, но воины Македонского «отрастили крылья», или вернее переквалифицировались в скалолазов, и взойдя ещё выше Согдийской скалы, убедили её защитников, что за ними всё войско. Сдавшийся Ариомаз был распят, а Оксиарту повезло больше: Александр совершенно неожиданно для своего статуса влюбился в его дочь Роксану и взял её себе в жёны не как добычу, а как женщину, которой предлагают руку и сердце, и бактриец стал в новой империи сатрапом (грубо говоря, губернатором). А вот в душанбинском музее деревянный идол божества Мехра-Ахуро с Красной горы (Кухисурх) где-то между Айни и Такфоном:
Такфон и быстрая вода Ягноба, на фоне красноватых гор кажущаяся пугающе бирюзовой:
Ммостик, откуда снят кадр выше, ведёт к колоритнейшим домикам из дикого камня на берегу. Сейчас это хлевы и кошары, но не исключаю, что в те времена, когда здесь было Фальгарское бекство Бухарского эмирата, они служили людским жильём:
А буквально через несколько километров за Ягнобом открывается вот такой вид — мёртвые горы затянуты едким дымом:
Это ни что иное, как подземный пожар — в горной толще медленно тлеет уголь. Причём тлеет не первую тысячу лет: если в современном изрытом шахтами мире техногенные пожары в угольных пластах, которые невозможно потушить, стали нередки, то подземный пожар Фанских гор — естественный, и знали о нём ещё древние греки. В путеводителях при этом о нём не написано, я сам узнал лишь от Виталия, а проезжая мимо, даже не догадался бы о том, сколь уникальное явление наблюдаю.
Здесь же и действующие разрезы и шахты, и над Ягнобом, словно водопады — рудничные водоотводы:
А это уже не Ягноб, а Фандарья. В нескольких километрах от Такфона находится рудничный посёлок «Зерафшан-2», близ которого Ягноб сливается с речкой Искандердарья, текущей сюда из озера Искандеркуль, до которого также ещё доберёмся через пару-тройку постов. Между Зерафшаном-2 и Сарводой снят и заглавный кадр, и не та ли это Красная гора, на которой сидел деревянный идол?
Сарвода — базарный кишлак, куда ездят за продуктами горцы, и хотя ягнобцы отправляются отсюда в родные кишлаки не каждый день и забитые под завязку, думаю найти внедорожное такси здесь выйдет подешевле, чем в столице. В глубине же Сарводы — контора Анзобского ГОКа, к которому относятся и оба «Зерафшана» — с какой стороны ни взгляни, а это главный населённый пункт «ложбины».
От Сарводы ещё с час пути до Айни по пугающе узкой долине — Фандарья прорезает Зерафшанский хребет насквозь:
А кишлаки висят выше по горам в нескольких километрах от трассы, и на обочинах можно видеть то людей с вязанками хвороста, то женщин с тюками на головах, то развалы горных яблок на продажу — гальча (горцы) живут своей жизнью, где из села в село легче пройти пешком, чем поймать или нанять машину. На словах, да и на фото, кажется, что здесь тот же Памир, но нет — здесь всё понятнее, прозаичнее и как-то жёстче. Бадахшан — другой мир с иной логикой, а Гиссар просто красивый горный угол нашего мира.
Через Зерафшан — очень красивый мост не знаю точно каких лет постройки:
Вид вверх по течению Зерафшана. Там вдали начинается Горная Матча, глухой и неспокойный район в самом сердце Гиссаро-Алая, в узле всех четырёх его главных хребтов. Матчинцы слывут настоящими горцами с неизменным сочетанием воинственности и гостеприимства, и как уже говорилось, они упорнее всех сопротивлялись и советской власти, и режиму Рахмона. И хотя язычество с осколками зороастризма жило здесь до 17-18 веков, и даже столица Матчи село Мадрушкат в переводе значит «город Митры», теперь в своих легендах матчинцы возводят родословную к, ни много ни мало, сподвижникам Пророка, бежавшим сюда от преследований язычниками на родине, и мазар над самым верхним кишлаком Дехисор, в труднодоступных горах, почитают могилой имама Мусы Казима. У многих матчинцев голубые глаза и светлые волосы, но такие люди не редки и в Айни. А кроме того, Горная Матча — край очень древний, в ней сохранились руины крепостей (Хисорак), многочисленные петроглифы (Палдорак, Сабах) и даже домонгольские (!) минареты. Горная Матча — возможно, моё главное упущение в Таджикистане.
Сам Зерафшан под этим мостом неофициально называется Матчадарья, и лишь после впадения Фандрьи, заметной вдали на кадре ниже, и речки Магиан чуть поодаль, окончательно становится той рекой, на которой стоит Самарканд. Мы уже рядом с Айни, и ниже по течнию за тем поворотом будет кишлак Хушикат, куда в соответствующем посте мы спустились с Шахристанского перевала. Что за странное сооружение на переднем плане — увы, не знаю, но более всего похоже на опору канатной дороги:
На кольце за мостом — развилка, направо Горная Матча, налево Айни, и здесь же пятак видимо как для айнинцев, так и для горцев, желающих уехать в Душанбе. На горах над Айни раньше был Электрический Ленин, как в Нуреке, но теперь вместо него стандартный стенд с лозунгом.
Зато по дороге целых два воинских памятника, хотя второй может быть связан с советской гражданской войной — Варзи-Манор (так назывался тогда Айни) большевики взяли лишь в 1923 году, а в Горной Матчке партизанская война продолжалась и до середины 1930-х.
Нынешний Айни — небольшой, но очень ухоженный городок (12 тыс. жителей, официально ПГТ) с одной главной улицей, на которую глядят многочисленные торговые центры для тех, кто спускается сюда за покупками с гор. Но приехав сюда в воскресение, я не нашёл во всём Айни ни одной работавшей столовой:
В центре — небольшая мечеть без двора, а рядом с ней ветхая башня под навесом:
Это и есть Варзи-Манор, то есть Высокий минарет, хотя в нём всего 13 метров. Однако возраст его оценивают от 9 до 12 века — по преданию, тогдашний эмир велел построить по долине Зерафшана 7 минаретов, возможно служивших по совместительству сигнальными башнями на случай горских набегов, и этот был нижним в цепочке. Ещё два минарета сохранились в кишлаках Фатвем и Рарз в Горной Матче, ну а айнинский кажется на немецкие деньги от греха подальше упаковали в стекло, как экспонат на витрине:
И это оправдано, если учесть, что построен он из сырца — я вообще не думал, что сырцовая постройка, тем более башня, может простоять тысячу лет (хотя откровенно говоря, мне в это не верится, и может просто минарет за эту тысячу лет несколько раз разрушался и отстраивался?):
За мечетью — Дом культуры с памятником Рудаки, чей мавзолей я в прошлой части показывал ниже по долине:
Но куда солиднее здесь смотрится «таджикский Горький» Садриддин Айни, на самом деле к этим горам не имевший никакого отношения — он родился под Бухарой, в самой Бухаре провёл детство, советскую эпоху жил в Самарканде, а умер и похоронен был в Душанбе. Честно говоря, я не знаю, была ли какая-то история за названием этого посёлка, или же он был посмертно закреплён за писателем «по разнорядке».
Ну а центр посёлка сложился, когда он уже не был Варзи-Манором, но ещё не стал Айни — в 1930-55 годах городок назывался Захматобад, и строился возможно как база для освоения перспективного рудничного района:
На кадре выше — Зерафшанский хребет, на кадре ниже — увенчанный стендом Туркестанский, в этом посте их легко отличить по освещению:
Главная площадь с воинской стелой:
Дома и улицы. Вид у посёлка наредкость опрятный, и чему-то неуловимым он напомнил мне городки украинских Карпат:
Даром что и слывёт он в Таджикистане оплотом националистов — не исламистов, а именно что истинных арийцев, страшно гордых за то, что в них нет тюркской крови. В постоветскую гражданскую, как я понимаю, они воевали за «вовчиков», так как «юрчики» для них олицетворяли ненавистный каждому националисту СССР.
Здесь немало очень индоевропейских типажей с голубыми глазами и не белыми, конечно, но замено светлыми волосами. О том, что «здесь живут самые чистые таджики», за пару часов в Айни и пару часов дороги в Душанбе с айнинцами мне случилось услышать как минимум дважды, но при этом ещё более чистой кровью айнинцы считают ягнобцев, которые с точки зрения националиста не отдельный народ, а идеальный таджики, свободные не только от тюркского, но даже и от персидского следа.
Ну а радушие местных жителей для меня здесь пробило очередной потолок. Так и не найдя, где поесть, я увидел открытое ателье, одну комнатку в одноэтажном здании, где сидели три очаровательные черноволосые, но светлоглазые девицы в ярких одеждах. У меня к тому времени порвались джинсы (к счастью, не те, что были на мне) и начал рваться рюкзак, так что это заведение оказалось весьма кстати. Следующие полчаса я сидел в прохладной комнатке и мило беседовал с девушкой, вручную зашивавшей моё тряпьё. Жила она в этом же доме (на другой стороне комнатки виднелась неприметная дверь), на заработки в Россию не ездила, но по-русски говорила вполне сносно. Ну а «планка гостеприимства» заключалась в том, что сделав свою работу и вернув мне починенные штаны и рюкзак, она, очаровательно замахав длинными ресницами, наотрез отказалась брать за работу деньги: «Вы гость! Вам подарок!».
А напоследок — двор у зерафшанского моста. Цой жив даже в горах Таджикистана:
В следующих двух частях вернёмся в Такфон и отправимся вверх по долине Ягноба, чтобы увидеть там последних согиданцев.
Таджикистан, как уже говорилось в прошлой части, посвящённой его географии и реалиям — страна, слепленная из периферий. Но именно поэтому без Таджикистана нельзя понять, что такое Средняя Азия: весь тот восточный колорит, впечатляющий не меньше древних городов и фантастических пейзажей, здесь самый подлинный, самый концентрированный и главное — самый открытый для знакомства.
Одно из главных впечатлений Таджикистана — гостеприимство: через несколько дней здесь забываешь о необходимости куда-либо добраться дотемна, а через пару недель специально подгадываешь ночёвки к как можно более глухим местам. Здесь путешественник найдёт ночлег натурально в любом кишлаке, и в гостях постелят чище и мягче да накормят сытнее и вкуснее, чем в гостинице, но только ещё и денег за это не возьмут. Причём это касается и таджиков, и узбеков, и памирцев, с той лишь разницей, что у последних найдётся десяток желающих тебя приютить, а у остальных хватит и одного. Более того, гостеприимство здесь поставлено на поток — в просторных среднеазиатских усадьбах с каре построек вокруг сада всегда найдётся если не гостевой домик то хотя бы гостевая комната, где от пола да потолка высится стратегический запас курпа, сюзане, ковров и ещё бог весть чего в сундуках с чеканкой:
Причины своего гостеприимства мне наглядно объяснили таджики из горного кишлака под Тавильдарой, на самом краю Бадахшана. Они ещё помнят времена, когда не было транспорта, и люди по всем своим делам ходили в лучшем случае верхом, а то и пешком, и на неспокойных туркестанских дорогах, где рыщут волки или басмачи, нуждались в ночлеге. Теперь такой проблемы нет, но традиции в Средней Азии имеют порой многовековую инерцию. В любом доме, куда вас позвали в гости под вечер, можно рассчитывать на чистую постель, на чай, фрукты и хлеб со сметаной — надо понимать, что люди здесь не богаты и больше предложить зачастую просто не могут. Но гостей из России здесь любят особенно, ведь с ними можно поговорить на одном языке, а особенно таджикам, в большинстве своём бывавшим в России, греет душу, что и россияне порой бывают у них. И этот живой интерес и радость зачастую выражаются в том, чтобы накрыть, например, вот такой стол, причём бесплатно:
Как уже говорилось, чаще всего мы так ночевали именно в кишлаках, так что дальше — о жизни за стенами этих домов. Облик самих таджикских селений не назвать особенно колоритным — скажем так, глухие углы Узбекистана (Лянгар, Байсун, Хорезм) выглядят куда колоритнее. А здесь — обычный в общем среднеазиатский пейзаж с дувалами, дарвазами, арыками и утопающими в зелени дворами, над которыми возвышаются крыши домов из современных материалов:
Таджики неоднократно с усмешкой цитировали мне передачу «Орёл и Решка» (которую я в жизни не смотрел): «В Таджикистане есть два основных транспортных средства — Осёл и Опель». Это чистая правда — подержанные «Опели» тут встречаются немногим реже, чем в Узбекистане «Нексии» (но хотя бы разноцветные), а без ишака пейзаж таджикской глубинки невозможно представить:
Причём если в Узбекистане ослики обычно тянут двухколёсные тележки, здесь на них чаще ездят верхом:
Или водят под вьюком. Как-то в Каратегине наблюдал такую сцену — гружёный ишак вальяжно равалился на обочине, и рядом один таджик что было сил тянул его за уздцы, а другой неистово лупил по крупу палкой, ишак же кажется не очень понимал, что вокруг него за движуха: «ослиное упрямство» — не миф. Всем остальным, кроме характера, ишаки хороши — аппетит козий, а грузоподъёмность конская:
В горах Таджикистана немало пастбищ. Самое популярное с большим отрывом животное, как и всюду в Средней Азии — баран:
И по осени отары тянутся с холодеющих гор в тёплые долины:
Существенно реже встречаются коровы, козы, лошади, куры и индюки, а вот есть ли на весь Таджикистан хоть одна свинья — не уверен.
Основной груз по осени — сено да солома:
По кишлакам массово бродят стога на ножках:
А по дорога ездят косматые стогомобили:
У таджикистанских крестьян очень популярны широкополые шляпы:
Но в первую очередь таджики — всё же земледельческий народ, и возделанные ими поля замысловато извилистыми узкими полосами тянутся вдоль рек среди гор и пустынь. Вот люди прямо на проезжей части веют рисовое зерно, и это никого не смущает — чужие здесь не ездят, а свои знают, что это — их будущий плов.
В кишлаках не такая уж редкость водяные мельницы, перемалывающие от нескольких центнеров до нескольких тонн зерна в сутки:
Я видел такие и в других среднеазиатских странах, но лишь в Таджикистане — в работе. Не знаю, всегда ли они здесь крутились или о них вспомнили в гражданскую войну, когда оказалось, что водяное колесо надёжнее электромотора. Сами колёса на среднеазиатсках мельницах обычно расположены горизонтально, иногда образуя нечто вроде спиральной камеры ГЭС:
Ну а потом всё это попадает на стол. Если на Западе украинский борщ считается «визиткой» русской кухни, то у нас с узбекской кухней первая ассоциация — плов. На самом деле я бы сказал, что главное блюдо Средней Азии даже в большей степени таджикское, чем узбекское — ведь «столицы плова» Бухару и Самарканд испокон веков населяли таджики. Собственно таджикские пловы отличаются тем, что готовятся с фаршем или чем-то наподобие котлет, причём состав их в «согдийском» и «душанбинском» рецептах сильно отличается. Мне такие, увы, не попадались — популярнее всего в Таджикистане самаркандский плов:
Но главным открытием таджикской кухни («кулябской, а не таджикской», — как презрительно сказали мне в Худжанде) для меня стал курутоб, своеобразная среднеазиатская пицца. Он состоит из чего-то кисломолочного, размоченной в нём лепёшки, овощей и иногда мяса, и впечатляет не столько даже вкусом, сколько сытностью. После своего первого курутоба (он как раз на фото) меня чуть не стошнило — и вкусно вроде, и свежее всё, но пресыщение — через край. В другом месте тарелку курутоба (существенно большую, чем эта) мы с напарником — два крупных и уставших за день мужика — не одолели вдвоём. Но едва ли не лучше, чем голод, курутоб утоляет жажду — даже в местном сухом воздухе после его порции с чаем мне по пол-дня не хотелось пить:
Чалоб — таджикакая окрошка с овощами в айране. Сами овощи туда кладут разные, у этого правоверного дяди, например, чалоб оказался неимоверно острым. Едят его обычно не ложкой, а пьют через край:
В одном горном кишлаке меня угостили маринкой — я много слышал про эту рыбу горных рек и святых источников, во время нереста по известной легенде становящейся «среднеазиатской фугу» — у неё ядовитая икра и появляющаяся вместе с ней подбрюшная плёнка. Но рыба действительно чрезвычайно вкусная и хрустящая, как сухари:
Чай тут пьют в основном зелёный (хотя чёрный на выбор обычно предложат) и всегда без сахара. Сахар как правило не рафинад, а длинные жёлтые кристаллы, которые одновременно служат и мешалкой:
23. фото из Киргизии
А вот восточных сладостей, в отличие от Узбекистана, в Таджикистане почти нет. Я находил лишь параварду («таблетки» из спрессованной сахарной пудры) да один раз вот такую штуку (называется набот), прямо скажем — приторную и не слишком вкусную:
И конечно фрукты, которые в Средней Азии по осени всегда в изобилии. Впрочем, гористом и где сухом, а где холодном Таджикистане они раза в полтора дороже, чем в Узбекистане с его бескрайними оазисами.
24. в отражении, на всякий случай — не я.
Но удлаённость и инаковость сказывается даже здесь. Вот например в махаллях Худжанда повстречали двух женщин, недавно вернувшихся от родни с Юга, и те подарили нам вот такие вот «бусы». Каждая бусина — это какой-то плод, отдалённо похожий видом и вкусом на перезрелое яблоко (скорее всего, мушмула):
А вот ещё забавная вещь из местной гастрономии — самодельные чипсы, картофельная спираль на вертеле, которые тут же при покупателях жарят в масле с приправами.
Общепит в Таджикистане, пожалуй, в целом качественнее, чем в Узбекистане — те же чайханы и ашханы, но вероятность нарваться на что-то совершенно несъедобное в них меньше. Европейская кухня — редкость даже в Душанбе и Худжанде, из национальных неместных я встречал иранские и арабские заведения, да на Памире у еды своя специфика — так, в населённых киргизами Мургабе и Аличуре есть плов, манты и самса с мясом яка. Самые популярные блюда «материкового» Таджикистана — самбуса (самса то есть), шашлычки на деревянных шпажках, шурпа, плов. А вот фабричные продукты местного производства реально УЖАСНЫ, и не припомню, чтобы я хоть раз смог сделать больше пары глотков местных холодных чаёв и лимонадов: синтетика на воде из болота.Интересно, что в Таджикистан почему-то не завозят «Пепси-колу», место которой тут занимает RC-cola, которую я в основном и пил. Ещё есть совершенно роскошная минералка «Хавотаг», похожая по вкусу на кумыс.
Водяные мельница — не единственная в этих краях форма архаичного труда:
А попадаются здесь порой и вот такие сюжеты:
Дети с кадра выше продают лепёшки на улице Куляба, но скорее всего спустились туда из кишлака:
А небольшие процессии, пешком идущие по горным дорогам с тюками или вязанками хвороста за десяток километров от ближайшего жилья — совсем не редкий в Таджикистане сюжет. Груз на голове же я чаще всего наблюдал в Гиссарских горах между Шахристанским и Анзобским перевалами, но вот этот кадр снят, например, в Хатлоне:
Впечатляет на горных дорогах и транспорт. Мой рекорд загруженности — десять человек в легковушке с большим багажником: впереди слева — шофёр, справа — я и молодая симпатичная таджичка у меня на коленях (шариат шариатом, а домой ехать надо), на заднем сидении 4 худых женщины (включая мою спутницу Ольгу) и маленький ребёнок, а в багажнике среди немеренного количества сумок да наших с Ольгой рюкзаков — две огромных толстые тётки. И всё это — на разбитой трясучей грунтовке, обрывы которой выхватывал из темноты свет фар.
Что ещё могу сказать о таджиках?- Владение русским языком тут сильно отличается от региона к региону. На Севере и на Памире говорят и понимают почти все, в Хатлонской области и в Каратегине дай бог один из трёх, и даже в Душанбе вполне можно встретить не владеющих русским. Хуже всего по-русски говорят женщины всех возрастов, в меньшей степени старики и мальчики; лучше всего — мужчины от 20 до 50.- Таджички часто бывают очень красивы, но подходить к ним лишний раз или фотографировать их без спроса не стоит. Как-то сфоткал на свою голову девушку в Курган-Тюбе, так та догнала меня через весь базар и умоляла стереть фотографию, потому что у неё муж и дети, и если кто-то увидит — ей конец. Об этом хорошо сказал в прошлой части ташкентец : Как относиться к этой красоте? Для кого она наливается и зацветает? Положим, не закутывают её в паранджи и хиджабы, но уж выдадут ведь наверняка не спросившись. И всяко не далее своего кишлака, ну соседнего, на крайняк. У её ног в мегаполисе могли бы лежать штабеля — а будет всю жизнь с тем, на кого укажут. И хорошо если хоть не любить, так терпеть получится — а много ли из каких сверстников выбирать в кишлаке. А, с другой стороны — если бы они могли тусить направо-налево и выходить, за кого хотят, — так и генетика та редкая давно бы растворилась без остатка. И такой красоты просто бы не рождалось уже на свет, вообще.- Как ни странно, в России большинству встреченных мной таджиков нравилось и они туда мечтают вернуться, зачастую считая дни до истечения депорта — новые законы сильнее всего ударили именно по таджикам: узбеки серьёзнее относятся к бюрократии, а киргизы в Таможенному союзе и требований к ним меньше. На киргизов теперь и узбеки, и таджики смотрят с завистью. В России они как правило живут достаточно изолировано, общаясь со своими да с непосредственными начальниками, и вот с последними-то нередко становятся друзьями. В глухих краях, где не бывает много иностранных туристов, нас за таковых и не принимали — там самый частый гость как раз те самые друзья из бывших работодателей.- В Таджикистане знают про Равшана и Джамшута, в большинстве своём от этого сюжета плюются, но что удивительно — некоторые, очень изредка, всё-таки находят смешным.- Памирцы, вопреки здешнему официозу — не таджики, они абсолютно другие и внешне, и ментально, и про них я отдельно рассказу, когда дойдёт очередь до Бадахшана.
В том доме мой взгляд привлекли сюзане. Справа — местное, из долины Пенджикента, а то, что слева жена привезла из Худжанда с приданным:
Тут можно рассказать о народном искусстве Таджикистана, которому в Душанбе посвящён небольшой, но насыщенный этнографический музей, основанный приехавшим из далёкого Уральска и выучившемся в Ташкенте учёным Николаем Ершовым. В плане народного искусство Таджикистан — часть единого пространства Средней Азии, и здешние региональные школы от региональных школ Узбекистана отличаются не больше, чем друг от друга. Вот женские наряды, сюзане и украшения Северного Таджикистана.
Слева невеста, справа вдова:
Переливающийся хан-атлас напоминает о близости Ферганской долины с её шелком. На груди у невесты — тумора, оберег, куда вкладывался листочек с молитвой, и несказанно впечатляет нарисованный на ней циферблат:
Ювелирика тут вообще достойна Бухары и Хорезма:
А вот, в огненных красках пустыни — Куляб:
Керамика Южного Таджикистана — сверху старая из Куляба и Каратегина, снизу — современная из Душанбе:
Детские куклы без лиц (чтобы не нарушать шариата), росписи по дереву:
Или резьба, которой оформлена столь необходимая в Средней Азии вещь, как подкоранник:
И в общем, если сравнивать с Узбекистаном, в Таджикистане самые сильные виды народного искусства — вышивка, ювелирика и роспись по дереву. Гончарное дело и деревянная резьба тут в целом слабее узбекских, а кузнечное — может даже и совершеннее, но гораздо малочисленнее. Свои яркие традиции вышивки есть в Худжанде, Пенджикенте, Каратегине, Кулябе и окрестностях Душанбе; керамики — в Кулябе, Каратегине и Ферганской долине (Чорку); кузнечного и ювелирного дела — город Истаравшан (бывший Ура-Тюбе), он же в принципе крупнейший в Таджикистане центр ремёсел. На юге же крупнейший не город, а село мастеров — Каратог в полусотне километрах западнее Душанбе. Я там так и не побывал, но в музее Каратогу посвящён целый зал:
А ещё один зал посвящён в целом довольно скудному народному искусства Памира, самым известным образцом которого стали цветные расшитые носки и варежки, столь необходимые лютой горной зимой. Но памирское народное искусство, ножи и украшения Ура-Тюбе или керамику Чорку я покажу отдельно в соответствующих постах.
А вот через город везут курпачи да сундуки — может быть, приданное:
И одно из главных вечатлений среднеазиатской жизни — грандиозные местные свадьбы, которые таджики да узбеки гуляют по осени. Впервые наткнувшись на такую в Гиссаре, я подумал, что это день города:
Так как гуляние заполонило всю главную площадь:
Важный атрибут таджикских свадеб — карнай, длинная труба с весьма противным голосом:
Всё это снимает оператор с профессиональной камерой, а нередки в Таджикистане магазины, где продают или сдают в аренду фототехнику и даже квадрокоптеры. Свадьбу гуляют несколько дней, и именно свадьба зачастую бывает главной целью заработков в России — вкладываются в неё тысячи долларов, которых в повседневной жизни хватило бы таджикской семье на годы:
Не раз слышал, что Рахмонов в своё время запретил приглашать на свадьбы больше 50 гостей. Если этот запрет правда есть, ни разу не видел, чтобы его соблюдали — гостей должны быть хотя бы в несколько раз, а лучше на порядок больше:
Осеннее путешествие выпало ровно на период свадеб — летом и зимой народ на заработках, а весной и осенью гостит дома. И под конец октября в Средней Азии не покидает ощущения разбора декораций: свадеб, песен и беззаботных улыбок всё меньше, фрукты и рубли всё дороже, листва всё желтее, ночи всё холоднее, снеговая линия в горах всё ниже, а на вокзалах (это я про Узбекистан) всё длиннее очереди в кассах.
А в общем многое сказанное здесь верно и для города. Не в смысле «выгнали русских и держат коров на балконе», а в смысле, что точно так же русские люди что в городе, что в деревне пекут блины, рассказывают сказки и ещё недавно надевали в мороз ушанки и валенки. Я не знаю, каким был Советский Таджикистан, но в своём нынешнем чуждом ближневосточном облике он выглядит целостно. Одно из главных впечатлений от общения с таджиками — чувство их причастности к древней и великой цивилизации Большого Ирана.
Рассказ о городах и весях Таджикистана неоригинально начну с Душанбе, о котором — следующие 5 частей.Но сначала — о недавней поездке в Питер.
